Ребенок, слушая это, казалось, немного успокоился и теперь вяло жевал кусок хлеба. Арета продолжала свое повествование, словно размышляла вслух:

— Они разбивали лагерь в грязи, в пыли, перемещались на повозках, ослах и быках — изгнанники, последователи Энея, чей неизгладимый образ продолжает жить и будет жить вечно. Потому что Троя горит в их сердцах — и сегодня, и всегда…

— Слишком серьезная речь для столь маленького ребенка, ты не находишь? — раздался голос Дионисия у нее за спиной.

— Ты прав, — согласилась Арета, не оборачиваясь. — Слишком серьезная. Но кажется, я беседовала сама с собой. — И добавила: — Я так обессилела и уже не знаю, что говорю.

— Это были прекрасные слова, — заметил Дионисий, — проникновенные и волнующие. Но я не готов смириться с пережитым позором. Для меня он невыносим. Мне стыдно за моих сограждан, терявших драгоценное время в бесполезных спорах, утомительных рассуждениях, в то время как ваши сограждане сражались с безжалостным врагом, до последнего надеясь на нашу помощь. Семьдесят лет назад, когда в Сиракузах правил великий человек, наша армия за три дня и три ночи дошла до Гимеры, осажденной карфагенянами, и разгромила их в до сих пор памятной битве. В тот самый день, когда афиняне нанесли поражение персам при Саламине.

— Тот человек был тиран, — возразила Арета.

— Это был настоящий человек! — еле сдерживая эмоции, ответил Дионисий. — И он сделал то, что надлежало сделать.

Он ушел, Арета видела, как он отдает распоряжения соратникам, собирает воинов из Селинунта, своими речами помогая им найти в себе силы для продолжения похода.

Они и часу толком не отдохнули — и опять поднялись на ноги, подобрали щиты и двинулись в дальнейший путь. Многие из них растеряли в пути сандалии и теперь оставляли на камнях тропинки окровавленные следы. Непонятно было, что за сила поддерживает их. Но Дионисий в глубине души понимал, откуда она берется, и поэтому не сомневался в том, что они продолжат путь: он знал, что нет сильнее человека, которому больше нечего терять.